Александр Гутин

Поэзия и проза

Лохматый шмель

       Когда я приезжаю в деревню во мне просыпается лохматый шмель. У меня отрастают усы, как у Михалкова, мне кажется, что на мне надет шелковый халат с китайскими драконами, а на голове кокетливая сеточка для волос. И хочется мне степенной походкой прогуливаться по пыльным дорожкам, сбивать тростью лопухи и обращаться к крестьянам:
       — А што, Прошка, брюква-то нынче уродилась?
       А тот ломал бы шапку в ответ, бил поклон и улыбался:
       — Дык, куды ж она, денется, ваше благородие, тудыть ее в кандибобер!
       А я ему пятак на водку.
       А потом дальше двинусь:
       — Эх, Меланья, всё хорошеешь? Кровь с молоком!
       А та прыснет, смущаясь, в рукав, махнет рукой:
       — Ой, да скажете тоже, барин! Уж так и хорошею!
       — Хорошеешь, хорошеешь, чего уж там, вот и тебе пятак, купи себе леденцов.
       Конечно, я так не делаю, да и крестьяне сегодня большей частью не так уж и хорошеют, да и у брюквы неурожай лет двести как.
       Но зато я иду в баню. Веничек березовый замочу, в предбанничке разоблачусь до гола, на голову войлочный колпак, да ээээх! А в парилке благодать неземная, пихтой пахнет да доской смоляной. Уж я там разговеюсь, выбегу в предбанник румяный, глаза горят, на белой жопушке листочек березовый картинно приклеился. А я такой к кадушке с квасом. А квас ледяной, аж зубы ломит.
       И тут не выдержу я, открою деврь да заору на всю ивановскую:
       — Гой ты, Русь моя родная! Хаты, в ризах образа!!!
       Кстати об образах. В деревне у нас тетя Шура живет. Женщина набожная.
       Приду я с бани, чаем травяным отопьюсь, да спать завалюсь. Под образа.Прямо над головой моей. Тут и Богоматерь, и Николай Чудотворец, и Зосима с Савватием, и ещё кто-то чудодейственный да целительный.
       И я лежу на перине и строки сами по себе приходят:
       — И за все грехи мои тяжкие, за неверие в благодать, положите меня в красных подтяжках под иконами умирать.
       Но подтяжек на мне нет, ни красных, никаких. Вот я и засыпаю чистым младенческим сном.
       А проснувшись, выхожу на деревянное крылечко. Вечер летний опускается мягонько, как ангелочек по сердцу голыми пяточками пробежал. Закат малиновый, да птичка этак затейливо на яблоньке свистит:- фьюить, фьюить!
       Котик-мягкий животик у ног трется, шельма, колбаски просит. Ну, я его за ушком-то и почешу. А тот разомлеет, мерзавец, да и заурчит ласково.
       И тут я задумываюсь, откуда у меня всё это? Вся эта русская печаль да широта души? Я ж как никак чистокровный семит, в крови моей ни втяича, ни кривича завалящего нет, одни раввины да коммивояжеры, а то и бердичевские сапожники и одесские портные, да все с именами и фамилиями отнюдь не по христианским святцам.
       Вот такая загадка.
       А потом я в город еду, домой. Там поцелую мезузу, поем мацы на крови христианских младенцев замешенной, станцую семь-сорок, накручу пейсы и успокаиваюсь. Всё на круги своя. До следующего раза. До следующей поездки. А там опять: «Лохматый шмель, на душистый хмель…»

Александр Гутин. Поэзия и проза © 2016 a-gutin