Александр Гутин

Поэзия и проза

Немного о котангенсе

       Я закончил обычную школу. Самую классическую. Да, да, ту самую, где пьяный трудовик спит под токарным станком, и математичка с утыканным шпильками шиньоном на голове называет вас бестолочью и идиотом за то, что вам насрать на таблицу Брадиса и прочие котангенсы. Скажите, кому в жизни понадобился этот гребаный котангенс? А косеканс кому? Может быть кто-то не может жить без интеграла? Покажите мне этих людей, я хотя бы буду знать ради кого наша училка по кличке Короста вдалбливала всю эту телегу в наши тупенькие головы.
       Я учился в школе еще до того, как они стали разделяться по социалочке. Эта гимназия для толстеньких детишек местной знати, а та для детей генетических алкоголиков из рабоче-крестьянских районов. Это колледж для кративной молодежи в колготках, а это ПТУ для дебилов в шапках-пидорках и трениках с вытянутыми коленками.
       У нас была просто школа. Имени Юрия Гагагрина. Военрук из отчисленных за бухло из армии офицеров по кличке Чичмам. Хотя это и не кличка вовсе, а его фамилия Мамчич, только написанная наоборот. Физрук Игорь Палыч который мог втянуть прыгалкой как по жопе сына фрезеровщика завода поршневых колец, так и по драгоценной жопе сына председателя горкома. Советский Союз это не только классовое равенство бедноты и тех, кто еще победнее, но еще и равенство жоп. Запомните это. Потому что это лучшее, что было в Советском Союзе. Больше там ни хуяшеньки хорошего почти и не было.
       Не то,что сейчас. Втяни под сракатан сыну какого-нибудь генерального директора сети автозаправок. Думаю, что Игоря Палыча потом на этой прыгалке повесили бы прямо в спортзале.
       Наша классная- Серафима Михайловна, учитель английского, говорящая на нём вперемешку с идишем. Маленькая, хрупкая, но когда она начинала совершенно спокойно, не повышая голоса гнобить вас за какой-нибудь косяк, то даже Юра Кирик, огромный человек, ростом под два метра, весом в полтора центнера, в десятом классе больше похожий на родителя третьеклассника, со щетиной на щеках, казался малышом -дошколёнком, вот-вот захлюпающим носом и канючащим «ябольшенебуду». Зато перед другими учителями Серафима Михайловна нас всегда крышевала и в обиду не давала.
       Потом, через много лет, я приеду в наш городок, где всё изменилось, но ничего не меняется. Я постучу в окошко маленького домика возле вокзала, и мне откроет моя классная. Да, она жила возле вокзала. И по ночам слышала гудки товарняков.
       -Саша, здравствуй- скажет она, глядя сквозь старенькие очки- А цветы ты зря принёс, ты же знаешь, что я не люблю срезанные цветы.
       -Простите, Серафима Михайловна, забыл- сконфужусь я.
       -А голову свою ты не забыл?- спросит она в ответ, и мы весело засмеёмся.
       Мой класс, как отражение времени. Люди, закончившие школу в год Чернобыля, когда радиоактивный дождик накрапывал за день до нашего выпускного. Витя Ольшанский, наш лыжник и гордость школы ещё успеет попасть на последнюю подножку призыва в Афганистан и остаться живым, в отличии от Коли Исаченко. Правда на одной ноге на лыжах кататься не удобно.
       Лена Шайкевич, Леня Соколов, Саша Шуйт и ещё почти четверть класса разъедутся в Изарили, Германии и даже в Австралии. Наше бывшее еврейское местечко обезлюдит наполовину. Это девяностые, которые унесут за собой Андрюху Колосея, Вовку Василенко, Рому Храмцова…
       Кстати о Серафиме Михайловне. Так часто бывает, что человек болел за всех так, что на своего сына как-то и не хватило. Сын ее наркоманил. воровал, а потом и вовсе умер после побоев. Кто его побил? Да кто его знает, мало ли было кому в девяностые-то?
       Знаете, сегодняшнее поколение лучше нас. Правда лучше. Они не растеряны и понимают, что им делать. Мы, повзрослевшие на стыке, между смертью СССР и рождением непонятно чего, хотели быть бандитами, коммерсами без страха, упрёка и совести, свалить за бугор, бухать, трахать баб и бесцельно кататься на шестисотом мерине. Только для того, чтобы все смотрели на нас, понимая, что внешняя оболочка нашей жизни блестит и переливается. Ведь тот страх, та неизвестность будущего не видна случайным прохожим.
       Нынешнее поколение. Им очень повезло. Они крутые. Они обязательно всего добьются. Нет, среди них наверняка будут изгои и алкоголики, лентяи и преступники, но выбор стать такими они сделают сами. Не время сделает за них, а сами. Делать выбор самому это большое счастье, скажу я вам.
       Мне попался в Ютьюбе выпускной прошлого года школы, в которой я учился.
       Хотя, она уже и не школа вовсе, а Гимназия номер один. В ней учатся красивые дети красивых людей.
       Там нет давно ни Коросты, ни Чичмама, ни Игоря Палыча. Не говоря уж о Серафиме Михайловне.
       Нам нет нас. И чернобыльский дождик давно откапал.
       На наш выпускной я пошёл в сером костюме, в котором ходил весь год, новыми были только рубашка и туфли с острыми носами. Знаете, чего я хотел больше всего? Скорее убежать оттуда. От надоевших учителей, от скучных речей завуча и директора Перлина, от прыгалки физрука и вообще от всей этой бесконечной мудянки с котангенсами и косинусами. Я хотел туда, за забор школы, где ждала взрослая жизнь, самостоятельность, свобода выбора между портвейном и лимонадом, между свиданием с девочкой и поездкой на турбазу с друзьями. Я считал, что праздник только начинается.
       Я был не прав. Нет, нет, праздник не кончился. Он просто продолжается. Просто салют на нём запускаю я, а не для меня. И это, я вам скажу, большая разница.
       Я закончил обычную школу. Самую классическую. Да, да, ту самую, где пьяный трудовик спит пот токарным станком, и математичка с утыканным шпильками шиньоном на голове называет вас бестолочью и идиотом за то, что вам насрать на таблицу Брадиса и прочие котангенсы. Скажите, кому в жизни понадобился этот гребаный котангенс? И знаете что? Я бы очень хотел хотя бы на денек туда. И пусть даже мне поставят двойку, и пусть мне за это попадёт люлей от отца. Но я был бы очень счастлив.
       Кстати, кому все-таки пригодился в жизни этот гребаный котангенс?

Александр Гутин. Поэзия и проза © 2016 a-gutin